Будь в курсе последних новостей вместе со Snaryad.info подпишись на ленту новостей  

Он взывает не только к разуму, но и к чувствам

      Он взывает не только к разуму, но и к чувствам. Бурными переживаниями наполнено полотно "Ринальдо и Армида" из Московского Пушкинского музея на сюжет из поэмы Торквато Тассо "Освобожденный Иерусалим", где волшебница Армида в колеснице, влекомой конями, подобными упряжке Гелиоса или квадриге Аполлона, мчится по облакам к возлюбленному рыцарю Ринальдо, чтобы увезти его на далекий остров в свои сады и заставить забыть о воинском долге. В эрмитажной картине "Танкред и Эрминия", изображающей эпизод той же поэмы, когда бывшая пленница рыцаря-крестоносца отсекает мечом свои чудные волосы, чтобы перевязать его раны, тема любви обретает драматический оттенок - местность пустынная, каменистая, все залито тревожным заревом, в котором сверкает панцирь раненого Танкреда и лезвие поднятого Эрминией меча. Хотя колорит для Пуссена всегда стоял на втором месте, когда речь идет о чувствах, он обретает первостепенное значение, и в картинах начинает сиять буйство красок.

      Работы 30-х гг., утверждающие радость бытия, - вакханалии, "Спящая Венера", "Царство Флоры" - принесли художнику славу. Слава вышла за пределы Италии - о Пуссене вспомнили на родине.

      Первым подал весточку всесильный кардинал Ришелье, заказав мастеру несколько картин для своей резиденции. Потом пришло письмо от короля Людовика XIII с настойчивым приглашением вернуться и сообщением о назначении Пуссена "одним из наших придворных художников". Осенью 1640 г. ему пришлось ехать во Францию, где при дворе его ждал пышный прием, на котором он слышит из уст короля: "Вот достойная замена Вуэ". Мысль занять место "первого живописца короля" Симона Вуэ, идеолога официального придворного искусства, едва ли улыбалась свободному мыслителю и творцу Пуссену, но фраза была брошена и, словно искра, разожгла костер зависти, неприятия чуждых французским художникам идей и теорий. Заполыхали интриги, на безупречное имя Пуссена полилась грязь, посыпались упреки, усугубляемые справедливыми указаниями на некоторые неудачные работы последних лет. В письмах он пишет только о том, как "вырваться из петли, которую я надел себе на шею", и пророчит: "...если я останусь в этой стране, мне придется превратиться в пачкуна, подобно другим, находящимся здесь".